1. Ваше Высокопреосвященство, благодарим Вас за согласие дать интервью нашему порталу. До монашеской жизни и архипастырского служения Вы окончили медицинский факультет, и в Вашей биографии упоминается, что огромное влияние на Вас оказала книга о жизни святителя Луки Крымского — врача, исповедника и архиерея. Что в личности святителя Луки тронуло Вас глубже всего и повлиял ли именно его пример на Ваш духовный путь?
Действительно, первую книгу на религиозную тему, которую я прочитал, дал мне мой духовник - схиархиепископ Алипий (Погребняк). Это была книга о святителе Луке изданная не типографским способом, а самиздатом: стараниями благочестивых людей текст набирался на машинке, а потом листы копировались и распространялись среди людей.
Сам святитель Лука (Войно-Ясенецкого) – это, безусловно, многогранная личность. Он был архиепископом, профессором хирургии и лауреатом Сталинской премии. А это уникально даже для богатой на подвиги христианской истории. В нём поражает не просто масштаб достижений, а невероятный, почти невозможный синтез качеств.
Я бы особо выделил несколько переплетённых граней. Во-первых, верность и твердость на выбранном пути, наперекор историческому вихрю. Представьте человека, который принимает священный сан в 1921 году — в самый разгар жесточайших гонений на Церковь, когда священство было практически синонимом смертного приговора. Он делает это, будучи уже известным врачом, ученым, отцом четверых детей, недавно потерявшим жену. Эта готовность сознательно пожертвовать земным благополучием, карьерой и безопасностью ради того, что считаешь истиной, потрясает до глубины души.
Во-вторых, не смотря на то что он был ученый с мировым именем, он никогда не снимал крест (панагию). Благодаря его книге «Очерки гнойной хирургии», настольном учебнике для многих поколений врачей, по сей день спасают жизни. Поражает его бескомпромиссность. Так, например, перед началом каждой операции он молился, ставил на теле пациента крест йодом и только потом брал скальпель. Лекции студентам и врачам читал в рясе и с панагией на груди, принципиально не входил в операционную, если там убирали икону. Он доказал всему миру, что между подлинной наукой и глубокой верой нет противоречия — они могут гармонично сожительствовать в одном великом сердце.
В-третьих – пример безграничного милосердия. Для него не существовало идеологии, когда дело касалось человеческой боли. Находясь в жесточайших, нечеловеческих ссылках в Сибири (в общей сложности он провел в тюрьмах и ссылках 11 лет), он продолжал бесплатно оперировать, не деля людей на «своих» и «чужих». К нему, ссыльному «врагу народа», выстраивались огромные очереди не только из местных крестьян, но и партийного руководства. Он лечил их в полуразваленных избах, используя в качестве инструментов простые ножи и слесарные щипцы. Во время войны он руководил эвакогоспиталем, вытаскивая с того света тяжелораненых советских солдат. Оперировал сутками, а если санитарка забывала ему оставить еду, он мог по несколько дней оперировать голодным. Когда в 1946 году ему вручили Сталинскую премию первой степени за научные труды, он практически всю её сумму (200 тысяч рублей) перечислил в помощь сиротам и детским домам, пострадавшим от войны, оставив себе лишь самый минимум для скромной жизни.
А что сказать о знаменитой телеграмме святителя Луки на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, отправленная в начале Великой Отечественной войны, — это один из самых сильных документов эпохи. В ней он написал: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в поселке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку».
Пример патриотизма святителя Луки не имел ничего общего с государственной идеологией, он был укоренен в христианской любви к ближнему. Его телеграмма – это уникальный пример подлинного, неконъюнктурного служения: находясь в унизительной ссылке, будучи гонимым советской властью, он не затаил обиды, а в момент смертельной угрозы для Родины предложил свой гениальный хирургический талант для спасения раненых солдат, смиренно добавив: "По окончании войны готов вернуться в ссылку".
Ну, и конечно же, несломленный дух и честность перед Богом и людьми. Его подвергали допросам «конвейером» (когда человеку не дают спать по 13 суток и постоянно допрашивают), его избивали, отправляли за Полярный круг. Но он не подписал ни одного ложного доноса, не отрекся от Христа и не озлобился на людей. При этом он открыто говорил: «Я полюбил страдание, так удивительно очищающее душу». А в отчетах НКВД-КГБ его называли «упрямый старик».
Святитель Лука не был «абстрактным» святым со старинной иконы. Он – наш современник, как и святитель Николай Жичский, живший в XX веке, прошедший через бюрократические, политические и бытовые кошмары, с которыми сталкивались миллионы людей. И среди этой тьмы он остался безупречным врачом, патриотом, верным пастырем и человеком невероятной внутренней свободы. Он лечил тела людей земной хирургией, а их души — примером своей жизни.
Конечно, пример такой Личности повлиял и продолжает влиять на мой духовный путь, так например, я сверяю многие свои поступки с его в той или иной ситуации. Когда я преподавал в медицинском университете, отдельную лекцию я посвящал святителю Луке. Даже некоторые распоряжения по епархии я фактически переписал с распоряжений, которые издавал сам святитель Лука.
2. Ваше Высокопреосвященство, как человек, прошедший путь медицинской науки, а затем священнического и епископского служения, Вы имели возможность узнать человека и как врач, и как духовник. Помог ли Вам именно этот опыт глубже понять, насколько тесно у современного человека связаны телесное, психическое и духовное состояния? Какие духовные раны и болезни Вы сегодня чаще всего распознаете у людей и почему современный человек, несмотря на технологический и научный прогресс, зачастую становится всё более уязвимым и духовно неуверенным?
Ярким примером такого понимания человека как раз был святитель Лука (Войно-Ясенецкий). На стыке колоссальной хирургической практики и веры он написал труд «Дух, душа и тело», где проложил путь к пониманию триединства человека: тела, психики и духа, и доказывал, что невозможно исцелить плоть, игнорируя душевное и духовное состояние человека. Опираясь на колоссальную медицинскую практику, он утверждал, что сердце — это не просто насос, а орган высшего познания и связи с Богом, а человеческий мозг — лишь «приемник» для проявлений духа. Он лечил людей, четко осознавая: невозможно исцелить плоть, если ранена душа и дезориентирован дух.
Современная медицина все дальше уходит от представления о человеке как о «наборе органов» и все глубже погружается в психосоматику, нейробиологию и биоэтику. Врач ежедневно видит то, что скрыто от остальных. А именно как абстрактные переживания превращаются в физические болезни, и наоборот — как сила духа с Божией помощью побеждает биологические прогнозы.
Каждый практикующий врач знает, что за определенным болезненным состоянием часто стоит неотреагированная эмоция, затяжной стресс или депрессия. Он понимает, что лечить только тело, игнорируя душевную травму пациента, часто бессмысленно — болезнь вернется. Врач видит и обратную связь: как телесные сбои меняют личность человека.
Самый глубокий опыт, который я продолжаю приобретать - это общение с врачами (особенно онкологи, реаниматологи и хирурги) и их пациентами, находится на границе жизни и смерти. Здесь включается третий уровень — духовный (смысловые жизненно важные ориентиры, вера, воля, внутренний стержень). Мне приходилось неоднократно наблюдать феномен, когда два пациента с абсолютно одинаковым диагнозом и лечением имеют разный исход. Тот, кто потерял смысл жизни, опустил руки — угасает мгновенно. Тот, у кого есть ради чего жить, кто сохраняет внутренний мир и надежду, выкарабкивается вопреки прогнозам. Духовное состояние способно мобилизовать скрытые резервы тела, которые наука до сих пор не может полностью объяснить. Кроме этого мне лично приходилось наблюдать, как человек искренне молясь Богу, участвуя в Таинствах, получал исцеление от болезней.
Ещё учась в университете, я постоянно приходил к выводу, что человек — это не просто биологическая машина. Чтобы это было понятно для современного человека, живущего в условиях колоссальных информационных и эмоциональных нагрузок, можно представить так, что тело — это экран, на который проецируются проблемы психики, которая в свою очередь – мост, связывающий биологию с сознанием, а дух, который определяет, сможет ли этот сложный механизм жить и побеждать болезни — это фундамент и в тоже время канал, связанный с источником энергии – Богом.
Мы являемся свидетелями того, как научно-технический прогресс исцеляет наше тело, но парадоксальным образом наносит удары по психике и духу. Так, сегодня у современных людей чаще всего заметны три взаимосвязанные духовные раны.
Первая - экзистенциальный вакуум или, проще говоря, утрата смысла. Прогресс закрыл базовые потребности (голод, холод, тяжелый труд), освободив человеку массу времени. Но комфорт не отвечает на вопрос: «Зачем я живу?». Без высшего смысла и духовного вектора человек сталкивается с пустотой, которую пытается заглушить суррогатами — потреблением, карьеризмом или цифровыми зависимостями.
Вторая - глубокое экзистенциальное одиночество при избытке связей. Соцсети создают иллюзию общения, но лишают человека подлинной духовной близости и сопереживания. Рождается «болезнь отчуждения» — состояние, когда человек чувствует себя глубоко одиноким и непонятым среди тысяч виртуальных «друзей».
Третья - «синдром бога» и иллюзия всеохватывающего контроля. Технологии внушают современному человеку, что он всемогущ, может все рассчитать и настроить под себя. Но когда случается то, что контролировать невозможно (тяжелая болезнь, потеря близкого, кризис), его хрупкая ментальная конструкция рушится. Человек оказывается совершенно не готов к встрече со страданием.
Причины этого, по мнению многих, кроются в информационном шуме и отрыве от тишины. Прогресс лишил человека навыка оставаться наедине с собой и Богом. Мы постоянно бомбардируем свой мозг чужими жизнями, новостями и суетой. В этой непрерывной гонке за успехом и комфортом атрофируется духовный иммунитет.
Я бы сказал, что современный человек научился стерилизовать мир вокруг себя, но разучился очищать и защищать свое внутреннее пространство. Тело сыто и одето, психика перегружена стимулами, а дух — истощен. Именно эта диспропорция и делает нашего современника столь уязвимым и внутренне неуверенным.
3. В апреле в Белграде был создан Международный совет по защите православного канонического порядка. В его состав должны войти видные эксперты, богословы, аналитики, которые будут готовить стратегические отчёты, рекомендации и документы с целью нивелирования угроз для православного канонического единства. Поскольку данная инициатива, по словам создателей Совета, основывается на предложении, которое Вы ранее высказали в СМИ, мы задаем закономерный вопрос - от чего, по Вашему мнению, зависит успешность и эффективность работы данного проекта? На каких конкретно вопросах он должен сфокусировать свое внимание?
Создание подобного совета в Белграде — это серьезный шаг, который должен помочь разрешить глубокий кризис, переживаемый сегодня всем православным миром. По нашему скромному мнению, успешность и эффективность (для нас эти понятия тождественны) его работы будет зависеть не столько от административного ресурса или аналитического веса документов, сколько от глубоких духовных и экклезиологических принципов.
Эффективность этого проекта, насколько мы можем судить, во многом определят следующие факторы:
а) Понимание духа канонов, а не только их буквы. Православное каноническое право — это не сухой юридический кодекс, а «инструмент» спасения души и сохранения церковного мира. Именно поэтому слова апостола Павла: «Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа; потому что буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6) — имеют прямое отношение и к церковному праву. Каноны неотделимы от догматов и любви. Если Совет пойдет по пути чисто юридического, формального подхода, его документы останутся лишь академическими текстами. Успех зависит от способности экспертов сочетать строгость в защите истины с пастырским состраданием и церковной целесообразностью. Задача Совета — не просто осудить нарушение, а указать путь к уврачеванию возникшей канонической раны.
б) Свобода от геополитической конъюнктуры. Канонический порядок подрывается тогда, когда церковные вопросы становятся заложниками политических интересов государств (неважно, идет ли речь о давлении глобальных центров силы или локальных национальных интересах). Поэтому чтобы документы Совета имели реальный авторитет во всей полноте Православия, они должны быть безупречно беспристрастными. Совет должен руководствоваться исключительно благом Церкви Христовой, а не политической повесткой. Христоцентричность, а не геополитика — главный залог доверия к экспертам.
в) В состав Совета должны входить представители разных Поместных Церквей, способные слышать друг друга и говорить на языке общеправославного консенсуса. Именно это придаст решениям Совета огромный вес, ибо, по слову Писания, «при многом совещании они имеют успех» (Притч. 15:22). Подлинно церковное решение рождается тогда, когда можно сказать: «Но истинною любовью все возращали в Того, Который есть глава Христос, из Которого всё тело… при действии в свою меру каждого члена, получает приращение» (Еф. 4:15–16). Сила документов будет зависеть от того, насколько они выражают соборный разум Церкви.
г) Интеллектуальная честность и глубина анализа. Современные вызовы каноническому порядку сложны. Это не просто классические расколы прошлого, это новые богословские концепции, которые пытаются переписать экклезиологию (например, новые теории о первенстве чести и власти в Православии; или теория о том, что все религии – это тропинки, ведущие к Единому Богу). Святой апостол Павел заповедал нам «сохранять единство духа в союзе мира» (Еф. 4:3). Канонический порядок — это не цель сама по себе, а лишь рамка, удерживающая этот союз мира. Здесь Совет не имеет права ограничиваться лозунгами. Отчёты и рекомендации должны быть безупречны с точки зрения патрологии (учения отцов Церкви), истории и канонического права. Требуется глубокая, честная, аргументированная, и в тоже время спокойная деконструкция ложных богословских утверждений. В Книге Правил и трудах отцов Церкви канонический порядок всегда рассматривается как условие для сохранения единства Духа в союзе мира. Успех Совета зависит от того, станет ли его работа проявлением любви к Церкви. Если в основе документов будет лежать молитва, боль за разделенное Православие и искреннее желание вернуть заблудших в каноническое русло — Господь благословит эти труды, и они станут действенным ориентиром для Поместных Церквей. Здесь хотели бы предложить наш скромный опыт – общую молитву, например по соглашению, все членов Совета в одно и то же, удобное для всех время.
Не претендуя на истину в последней инстанции, но внимание Совета, по нашему мнению, должно быть сфокусировано на тех «болевых точках», где канонические нарушения переходят в системное искажение православной экклезиологии, о которых уже много говориться, но пока решения нет.
С богословской точки зрения представляется очевидным, что необходимо сосредоточиться на следующих ключевых узлах современных угроз:
1) Деконструкция концепции «первенства власти», проблема «восточного папизма». Это главный богословский вызов XXI века. Речь идет о попытках Константинопольского патриархата закрепить за собой исключительные права, несвойственные православному пониманию соборности. Во Вселенской Церкви нет и не может быть земного главы, заменяющего Христа. Претензия на судебную и административную превосходство и непогрешимость одного престола в Православии — это прямое впадение в папизм, что разрушает соборную природу Церкви.
2) Защита экклезиологии от «релятивистского эккуменизма». Эккуменизм прп. Иустин называл практическим выражением панереси, так как он размывает границы между Истиной (Христом) и заблуждением, превращая Церковь в «религиозный супермаркет». Уже появилось ряд документам и выступлений, в которых стираются догматические различия ради секулярной повестки дня или политического «христианского единства». Что требует от нас противодействие попыткам превратить Православие в часть глобального гуманистического проекта, где догматы приносятся в жертву «политической корректности» и земным компромиссам.
3) Границы и порядок предоставления автокефалии. Кризис в Украине и других регионах обнажил отсутствие зафиксированного общеправославного консенсуса по механизму провозглашения независимости Поместных Церквей. До сих пор не решены вопросы: кто, как и при каких условиях имеет право даровать автокефалию. Принципиальный фокус — на тезисе, что автокефалия возможна только при согласии Церкви-Матери и консенсусе всех Поместных Церквей, а не по единоличному решению какой-то одной кафедры или только претендента.
4) Проблема «канонического рейдерства» и вторжения на чужие территории. Грубейшее нарушение древних канонов (в частности, 2-го правила II Вселенского Собора) — это самочинное упразднение чужих юрисдикций и учреждение своих структур на территориях других Поместных Церквей. Яркий пример в Украине - «исцеление» раскольников без их покаяния и законного рукоположения (принятие в сущих санах лиц, не имеющих апостольского преемства).
5) Соотношение церковных канонов и государственного суверенитета. Здесь нам представляется очевидным два подпункта. Во-первых, сегодня Поместные Церкви сталкиваются с колоссальным давлением светских властей, которые пытаются использовать религиозный фактор для геополитического разделения. Необходима каноническая защита Церкви от принудительного изменения её статуса, названия или структуры под давлением политиков. И отсюда вытекает защита гонимых общин от секулярного тоталитаризма. Международная критика попыток государства подчинить себе Церковь или использовать расколы в политических целях, видя в этом подмену Небесного Царства земным. Современный кризис на Украине, где каноническая Церковь подвергается гонениям, — это классический пример того, как политический гуманизм пытается переформатировать Богочеловеческий организм. С позиции о. Иустина (Поповича), поддержка государственным аппаратом неканонических структур — это проявление того самого «человекобожнического» духа, который пытается администрировать благодать Духа Святого с помощью полицейских дубинок и политических указов.
6) Экстерриториальность и феномен «диаспоры». Вопрос о том, кому духовно окормлять миллионы православных христиан, живущих в Западной Европе, Америке и Азии, где исторически не было Поместных Церквей. Нет четкого опровержения теории, согласно которой вся православная диаспора мира якобы автоматически подчиняется исключительно Константинополю.
7. Рецепция канонических решений в цифровую эпоху. В условиях информационной войны любые канонические прещения, анафемы или решения Синодов мгновенно подвергаются девальвации в медиапространстве. На данный момент нам не известны стандарты «канонической гигиены» и коммуникации, а также то, как доносить сложные богословские и правовые решения до паствы понятным языком, чтобы защитить верующих от манипуляций, сеющих сомнения и подрывающих авторитет священноначалия.
4. Как известно, всемирному Православию удалось совместно урегулировать проблему болгарского раскола. Тогда соборность смогла победить амбиции одного конкретного церковного центра. Это, в свою очередь, привело к каноническому решению сложного вопроса в пользу БПЦ. Почему же сегодня ситуация складывается иначе и Предстоятели не могут урегулировать украинскую проблему по примеру болгарской?
Это очень глубокий и точный исторический вопрос. Действительно, преодоление Болгарского раскола (особенно на Всеправославном соборе в Софии в 1998 году) часто приводится в пример как торжество соборного разума Церкви, когда ради уврачевания раны на теле Церкви Патриархи и представители всех автокефальных Церквей сели за один стол.
Почему же сегодня «болгарский сценарий» не удается применить к украинскому церковному кризису, и Предстоятели не могут урегулировать эту проблему? Если говорить прямо и откровенно, как между людьми, глубоко понимающими церковную историю, нынешняя ситуация принципиально отличается по нескольким ключевым параметрам. При этом оценка личной роли патриарха Варфоломея в украинском вопросе — один из самых дискуссионных вопросов в современной истории Церкви. Ведь в зависимости от экклезиологической позиции, а именно видения природы церковной власти, его действия оцениваются принципиально по-разному.
Постараемся отбросить чисто эмоциональные и политические моменты и посмотреть на ситуацию с точки зрения канонического права и церковной дипломатии. Можно отметить, что причины невозможности повторить болгарский прецедент и личная ответственность Вселенского патриарха видятся в нескольких взаимосвязанных плоскостях.
Сначала рассмотрим позицию Константинополя тогда и сейчас. В 1998 году во главе болгарского раскола стоял так называемый «альтернативный Синод» «патриарха» Пимена. Всеправославный собор в Софии созывался по инициативе законного болгарского Патриарха Максима, но главную роль в его проведении играл Вселенский патриарх Варфоломей, который действовал как модератор соборного процесса и арбитр. Предстоятель Константинопольской церкви, несмотря на первоначальные жесткие предложения (вплоть до отставки Патриарха Максима), в итоге подчинился общему соборному мнению большинства Церквей. Раскольников приняли обратно через покаяние и в сущем сане (с признанием их хиротоний), но в лоно уже существующей и признанной всеми Болгарской Православной Церкви. В Софии патриарх Варфоломей действовал как мудрый святитель, готовый слушать других ради мира.
В украинском же вопросе Константинопольский патриархат перестал быть нейтральным посредником, а сам патриарх Варфоломей выступил как абсолютный монарх, уверенный в своей исключительной правоте, насаждая доктрину «Первого без равных» (Primus sine paribus). Главный упрек, который выдвигается против него со стороны большинства Поместных Церквей (даже сохраняющих общение с ним) - это отход от традиционной соборности в сторону так называемого «восточного папизма». Так фактически патриарх Варфоломей монополизировал права на предоставление автокефалии. Накануне Критского собора 2016 года долгое время готовился документ о порядке предоставления автокефалии. Было достигнуто согласие, что для провозглашения новой независимой Церкви нужен консенсус всех Поместных Церквей. Однако патриарх Варфоломей в этом соглашении усмотрел ущемление исключительной прерогативы Константинополя, и, насаждая её, в 2018 году в одностороннем порядке издал Томос об автокефалии «ПЦУ», отменив акты XVII века. Поскольку Фанар сам совершил действие, которое другие Церкви считают превышением полномочий, он стал непосредственной стороной конфликта, так как проигнорировал мнение Предстоятелей других Поместных Церквей (в частности, Антиохийского, Албанского, Иерусалимского, Польского), которые фактически умоляли Фанар созвать Всеправославный собор или Синаксис для совместного решения. Патриарх Варфоломей эти предложения отверг, заявив, что собор по украинскому вопросу созываться не будет, так как решение уже принято и обсуждению не подлежит.
Не менее важен и геополитический фактор. Церковные кризисы всегда переплетены с политикой, но масштабы давления в этих двух случаях несопоставимы. В Болгарии раскол начала 1990-х был порожден внутренней болгарской политикой (демократическое правительство СДС поддерживало «альтернативщиков» против «коммунистического» Патриарха Максима). К 1998 году накал внутри страны спал, государство устало от религиозной войны, а для мировых геополитических игроков этот раскол не имел стратегического значения. Церкви дали спокойно решить проблему самой.
Украинский же церковный вопрос оказался в эпицентре глобального геополитического разлома между Россией и Западом. В процесс были напрямую и открыто вовлечены высшие эшелоны власти Украины, дипломаты США и государственные структуры РФ. А, как известно, в условиях жесткого цивилизационного столкновения ставки поднимаются настолько высоко, что любой церковный компромисс блокируется политическими интересами и воспринимается сторонами как капитуляция.
Теперь перейдем к вопросу канонической легитимности, «чистоты хиротоний» и снятия анафем. Это самый сложный богословский узел, который отличает ситуации в корне и ложится в основу канонической ответственности патриарха Варфоломея за единоличное снятие прещений, наложенных другой Церковью.
Участники болгарского раскола (митрополит Пимен и др.) изначально были законными, канонически рукоположенными епископами БПЦ, ушедшими в раскол по административно-политическим причинам. Их канонический статус как епископов до раскола никто не оспаривал. Собор в Софии применил к ним принцип икономии и принял их в сущем сане.
В Украине ситуация иная. Руководитель бывшей «УПЦ КП» Филарет Денисенко был предан анафеме Собором РПЦ в 1997 году. Это решение тогда официально письменно признали все Поместные Церкви, включая самого патриарха Варфоломея (подтвердившего это Патриарху Алексию II). Другая ветвь, «УАПЦ», вела преемство от лиц, чье епископское достоинство вообще не признавалось. В 2018 году Фанар изменил позицию, сославшись на свое историческое право принимать апелляции со всего мира.
Проблема не в самом факте принятия через икономию, поскольку Церковь знает примеры милосердия. Проблема в том, что со стороны раскольников не последовало покаяния, а структуры, не имевшие канонического преемства, были признаны «в сущем сане» росчерком пера. Для многих Поместных Церквей это стало нарушением фундаментального канонического права, поставившим под удар авторитет таинства священства.
Также следует говорить об ошибке в церковной дипломатии. Личная вина патриарха Варфоломея заключается и в том, что он пошел напролом, проигнорировав необходимость консенсуса. Принимая решение по Украине, он и его советники опирались на прогнозы, которые в итоге не оправдались. Так, на Фанаре были уверены, что после издания Томоса большинство епископата, духовенства и верующих УПЦ добровольно перейдут в новую структуру. Этого не произошло. Также ожидалось, что авторитет Константинополя заставит остальные Церкви быстро признать «ПЦУ». В реальности же, спустя годы, «ПЦУ» признали лишь 4 Церкви из 15 (Константинопольская, Александрийская, Элладская и Кипрская), причем внутри самих признавших Церквей (на Кипре и в Греции) это вызвало серьезные разделения среди епископата.
Справедливости ради необходимо упомянуть и логику самого Фанара, согласно которой патриарх Варфоломей не «виновен в расколе», а «вынужден был спасать ситуацию». Сторонники Константинополя утверждают, что миллионы украинских верующих годами якобы находились вне общения с мировым Православием из-за жесткой позиции Москвы, которая не хотела давать реальную автокефалию. Патриарх Варфоломей «взял на себя историческую смелость вернуть их в лоно Церкви».
Однако есть причина личного характера, о которой мне говорили архиереи из других Поместных Церквей, в том числе и признавших «ПЦУ». Патриарх Варфоломей глубоко обижен на Патриарха Кирилла за то, что он в последний момент отказался приехать на Критский собор в 2016 году, «сорвав многолетние усилия по демонстрации православного единства». В глазах Константинополя действия по Украине — это якобы ответ на «гегемонию» и «геополитические амбиции» Московского Патриархата.
Впрочем, в 2008 году я сам был свидетелем того, как к Блаженнейшему Митрополиту Владимиру приходили эмиссары в погонах от Ющенко. Они предлагали перейти под юрисдикцию Фанара. Как рассказывал мне позже сам Блаженнейший, посланники утверждали, будто с Константинополем уже всё решено и там готовы принять УПЦ. Более того, по словам Блаженнейшего Владимира, Фанар планировал нанести удар по РПЦ — объединить УПЦ и «Киевский патриархат» в единую митрополию, возглавить которую предложили именно ему.
Однако Митрополит Владимир ответил категорическим отказом. Тогда те же эмиссары совместно с представителями Фанара обратились к Денисенко, предложив признать его структуру в качестве митрополии Константинопольского патриархата. Но амбиции Денисенко и его нежелание становиться рядовым иерархом в чужой церкви сорвали и этот сценарий, отсрочив раскол православного единства.
Почему же соборность парализована сегодня? Как нам представляется, в 1998 году в Софии все стороны — и Поместные Церкви, и Константинополь, и София — хотели одного и того же результата (единства Болгарской Церкви) и были готовы ради этого уступить по линии своих амбиций. Сегодня же полноценный созыв Всеправославного Собора (по образу Амманской встречи или Синаксиса Предстоятелей), к которому призывают многие Предстоятели, невозможен из-за отсутствие консенсуса по повестке. Константинополь считает украинский вопрос окончательно решенным и заявляет, что право созывать соборы принадлежит только ему. Любая попытка других Церквей собраться без Фанара воспринимается им как раскол. А это происходит на фоне страха еще более глубокого раскола. Ведь Поместные Церкви разделены на три группы: те, кто признал «ПЦУ»; те, кто категорически против и разорвал евхаристическое общение с Константинополем; и те, кто держит нейтралитет, призывая к собору, но не желая становиться участниками глобальной ссоры. Созыв Собора без согласия ключевых кафедр может официально зафиксировать разделение всего Православия на два лагеря.
В целом же, можно сказать, что попытка уврачевать локальный украинский раскол методами одностороннего административного давления привела к тому, что этот раскол стал глобальным, парализовав общеправославную соборность.
5. Можно ли согласиться с утверждением о том, что сейчас формируется симулякр мирового Православия? Идет подмена канонов и даже вероучительных основ? И что сегодня Поместным Церквам следует начать серьезное и системное обсуждение возникших проблем, которые нельзя свести только к борьбе разных церковных центров за юрисдикцию?
Это очень глубокий, сложный и, без преувеличения, болезненный вопрос для каждого, кто следит за современной церковной повесткой.
Если отвечать коротко: да, с этим утверждением можно согласиться, и для таких выводов есть веские основания. Однако здесь важен баланс. Одно дело — констатировать кризис в земных институтах Церкви, и совсем другое — говорить о повреждении самой природы Церкви Христовой.
В чем проявляется «симулякр мирового Православия»? По нашему мнению, термин «симулякр» (копия, не имеющая оригинала, или видимость без содержания) здесь поразительно точен. Сегодня внешний, институциональный контур мирового Православия всё сильнее расходится с реальным положением дел. Мы видим глубочайший системный кризис, обмирщение руководящих структур и кризис доверия.
Вопросы геополитики и желание некоторых первоиерархов «поиграть» в неё привели к расколу вместо евхаристического единства. Сегодня мировое Православие расколото на блоки. Разрыв евхаристического общения между крупнейшими Церквами (в частности, из-за «украинского вопроса» и действий Константинопольского патриархата) превратил единую Церковь в поле политических битв. Православие на глобальном уровне часто выглядит не как «Единая, Святая и Соборная», а как конфедерация независимых, порой враждующих между собой религиозных корпораций. При этом наблюдается явная попытка подменить православный принцип соборности. Константинопольский патриархат активно продвигает концепцию своего исключительного статуса, что фактически является калькой с католического папизма и прямо противоречит православной экклезиологии.
Кроме этого идёт подмена канонов, и это самый очевидный процесс. Каноническое право, правила Вселенских и Поместных Соборов сегодня часто используются не как терапевтический инструмент для спасения душ, а как политическое оружие. Происходит канонический релятивизм. Одни и те же правила трактуются противоположным образом в зависимости от выгоды. Пример: одностороннее снятие анафем, признание хиротоний, совершенных раскольниками без покаяния, и вторжение на чужие канонические территории. А соборный разум игнорируется. Решения принимаются кулуарно, волей отдельных иерархов, без учета мнения других Поместных Церквей. Каноны превращаются в «декорацию», которую двигают так, как удобно в данный момент.
Всё это сопровождается и подменой вероучительных основ, но более тонко. Официально догматы (Символ веры, решения Вселенских Соборов) никто не отменял и не переписывал. Но идет тихая подмена смыслов и приоритетов. Так называемое практическое искажение. Евангелие подменяется «политическим православием» или «этнофилетизмом» . Вместо проповеди о Христе и спасении души на первое место часто выходят защита национальных интересов, превосходство одной культуры над другой или, напротив, либеральная повестка и угодничество перед светскими глобальными трендами. Происходит секуляризация изнутри. Так в некоторых епархиях размываются нравственные ориентиры ради «актуальности» в современном мире. Происходит экуменический компромисс. Стремление к искусственному объединению с инославными порой заставляет иерархов затушевывать вероучительные различия, делая вид, что догматические споры прошлого — это лишь «устаревшие формулировки», при этом священников наказывают за то, что они отказываются причащать иноверцев.
Соглашаясь с тем, что на уровне администрирования и геополитики симулякр действительно формируется, нельзя впадать в апокалиптический пессимизм. Здесь важно разделять «церковный аппарат» и «Тело Христово». Литургическая жизнь неизменна на уровне обычного прихода, но, по немощному нашему разумению, настоящая Церковь уходит «в глубину», становясь менее заметной за громкими заголовками новостей. Но «симулякр» не способен поглотить внутреннюю, мистическую суть Церкви. Как говорили отцы Церкви, «Церковь сильна не людьми, а Богом» и «Церковь не в брёвнах, а в рёбрах». Кризис институтов — это повод не для отчаяния, а для трезвения и понимания того, что наша вера должна основываться на Христе, а не на административной системе.
Полностью поддерживаем, что сводить всё к «дележу территорий» — значит лечить смертельную болезнь припарками. Проблема в том, что кризис юрисдикций (кто где главный и чья земля) — это лишь симптом. А сама «болезнь» гораздо глубже. Да, Поместным Церквам жизненно необходимо начать серьезный, честный и системный диалог. Но чтобы он сдвинулся с мертвой точки, на повестку дня нужно вынести вопросы, которые годами стыдливо замалчивались. Вот, как мы смеем полагать, главные узлы, которые Церкви обязаны начать обсуждать системно, если они хотят преодолеть сползание в симулякр.
Не секрет, что существует экклезиологический кризис, из-за отсутствия четкого ответа на вопрос: что есть Церковь на глобальном уровне? Это самый глубокий богословский тупик современности. В православии нет единого, зафиксированного всеми понимания того, как соотносятся между собой автокефальные Церкви. Не определены границы первенства. Нужно четко и соборно определить, какими полномочиями обладает «Первый по чести» патриарх (Константинопольский), является ли он просто модератором, «председателем клуба», или у него есть реальная надправославная судебная и административная власть? Без общепризнанного ответа на этот вопрос расколы будут множиться. До сих пор нет критериев автокефалии и единого, подписанного всеми регламента по этому вопросу: кто, как и кому имеет право даровать автокефалию. Именно этот правовой вакуум взорвал ситуацию в Украине и обострил споры в Африке, Прибалтике и Западной Европе.
Насколько мы можем судить, но современное положение дел свидетельствует о том, что мы прибываем в каноническом анабиозе из-за отсутствия ответа на вопрос - как применять правила IV века в XXI веке? Многие каноны, которыми оперируют иерархи, принимались в эпоху Византийской империи, когда церковные границы совпадали с государственными, а мир не знал глобализации и интернета. Например, диаспоры. Каноны строго запрещают двум епископам находиться в одном городе («один город — один епископ»). Но в Париже, Нью-Йорке или Берлине сегодня параллельно действуют греческий, русский, сербский, румынский и антиохийский епископы. Это каноническая аномалия, ставшая нормой. Поместные Церкви должны решить: мы строим Церковь по территориальному принципу (как велят каноны) или по национальному (что канонами осуждено как ересь этнофилетизма)?
Отсутствует механизм канонической реабилитации. Как принимать тех, кто ушел в раскол, а потом раскаялся? Нужен прозрачный, всеми признанный механизм, чтобы решения одной Поместной Церкви не оспаривались другой.
Всё это привело к кризису соборности. Православие всегда отличалось тем, что оно соборно (в отличие от католицизма с его непогрешимостью папы Римского). Но сегодня соборные механизмы парализованы. Критский собор 2016 года, который готовился полвека, вместо демонстрации единства обнажил раскол (четыре Церкви, включая Русскую, на него не поехали). А встречи в «Амманском формате» (инициатива Иерусалимского патриархата) блокируются частью греческих Церквей.
Перед нами стоит крайне серьезный вызов. И Поместные Церкви должны сесть за стол переговоров не для того, чтобы зафиксировать статус-кво или обменяться взаимными обвинениями, а чтобы выработать новый соборный механизм, обязательный для выполнения всеми. Без этого православие рискует окончательно превратиться в аналог ООН — структуру с благими намерениями, но без реальных рычагов поддержания мира.
Что же мешает начать этот диалог прямо сейчас? К сожалению, насколько мы можем судить, системному обсуждению мешают три вещи.
Первая - Поместные Церкви слишком привязаны к геополитическим интересам своих государств. Богословие часто обслуживает геополитику.
Вторая - страх потерять лицо. Сказать «мы ошиблись в трактовке канонов» или «мы перегнули палку» для патриархатов сегодня кажется проявлением слабости.
Третья – ложное самоуспокоение, иллюзия того, что «у нас на приходах всё хорошо, люди ходят, храмы строятся, значит, глобальный кризис нас не касается».
Смеем полагать, что такое обсуждение — это единственный путь к выздоровлению земного института Церкви. Пока иерархи спорят о «юрисдикциях», они теряют доверие мыслящих христиан, которые видят в этом не стояние за истину, а банальную борьбу за власть и влияние. Вопрос лишь в том, что станет триггером для такого диалога - зрелость и мудрость священноначалия или масштабный, катастрофический раскол, который окончательно разделит православный мир на две изолированные экосистемы.
6. Если Предстоятели Поместных Церквей не смогут полноценно рассмотреть накопившиеся стратегические вопросы в рамках "амманского формата", то о каких альтернативных вариантах коммуникации может идти речь? Может сработает сценарий с формированием института специальных представителей Предстоятелей, которые могли бы встречаться на регулярной основе и от имени своих Церквей доносить соответствующие тезисы и сигналы, а также участвовать в согласовании позиций высшего церковного руководства? Речь идет о формате по примеру того, что сейчас используется в переговорном процессе США и России...
На одной из конференции в Белграде нами была озвучена концепция «челночной дипломатии», классическим рабочим инструментом которой является институт специальных представителей, призванный сдвинуть с мертвой точки процесс, в котором прямые переговоры лидеров (особенно в рамках «амманского формата») временно заблокированы или буксуют.
В этом процессе мы видим следующие положительные черты. По опыту политических процессов можно отметить, что произойдет снижение репутационных рисков для Предстоятелей. Прямая встреча Первоиерархов в условиях острого кризиса всегда несет бремя жестких протокольных и других обязательств. Спецпредставители же могут вести «разведку боем», тестировать компромиссные формулировки и обсуждать чувствительные вопросы конфиденциально, без страха, что любая уступка будет воспринята как слабость их Церкви.
Вместо тяжеловесных, долго готовящихся и редких Всеправославных Соборов, спецпредставители могут находиться в постоянном рабочем контакте. Это превращает коммуникацию из кризисного тушения пожаров в системный, динамичный, регулярный и непрерывный процесс.
«Челночная дипломатия» предаёт переговорному процессу гибкость. Спецпредставитель может совершать последовательные визиты в ключевые церковные центры (Стамбул, Москва, Александрия, Иерусалим и т.д.), сглаживая углы и шаг за шагом нащупывая точки соприкосновения, которые невозможно обсудить за одним общим столом из-за канонических или личных разногласий участников.
Этот процесс обязательно подразумевает экспертный уровень проработки. Предстоятели — это стратеги и духовные лидеры. Спецпредставители (например, опытные иерархи-дипломаты и/или богословы) могут погружаться в тончайшие детали канонического права и церковной геополитики, готовя для своих лидеров уже выверенные, юридически и богословски безупречные проекты решений. Здесь, кстати, немалую роль может сыграть Международный совет по защите православного канонического порядка.
Но, кроме положительных черт, существуют и скрытые угрозы. Может возникнуть проблема «полномочий делегации». Церковное сознание очень чутко относится к иерархичности. Существует риск, что оппоненты или даже внутренние критики внутри самих Церквей начнут обвинять спецпредставителей в «превышении мандата» или попытке подменить собой соборный голос Церкви. Любое их заявление будет рассматриваться под лупой: действительно ли это воля Предстоятеля или «личная инициатива» дипломата?
В политических переговорах, при данной форме их ведения, нередко возникает имитация процесса вместо результата. В светской политике форматы спецпредставителей часто превращаются в бесконечные «переговоры ради переговоров», цель которых — просто демонстрировать, что стороны не воюют. В межцерковном кризисе такой затяжной процесс может лишь законсервировать раскол, давая иллюзию диалога при отсутствии реальных шагов назад со стороны ключевых игроков.
Не исключён и риск кулуарности и недоверия. Если «челночная дипломатия» и встречи спецпредставителей будут чрезмерно закрытыми, это может породить волну подозрений в «тайных сговорах» среди епископата, клира и верующих, что только усилит внутреннее напряжение в Поместных Церквях.
В данном процессе необходимо так же понимать и то, что может помешать этому процессу. Во-первых, это кризис субъектности и признания. Чтобы спецпредставитель мог эффективно работать, его статус должен быть признан всеми сторонами конфликта. Однако в нынешней конфигурации Православия трудно представить, что условный спецпредставитель из одной коалиции Церквей будет официально и на регулярной основе принят стороной из противоположного лагеря (например, Константинополем), если за этим не стоит признание канонического статуса друг друга во всей полноте.
На данный момент отсутствует нейтральная «площадка» и посредник. В светских аналогах (США — Россия) всегда есть понимание паритета сил и четких дипломатических правил. Во Всеправославном же кризисе разрушен сам фундамент доверия к традиционным модераторам диалога. Без третьей, авторитетной для всех и при этом нейтральной стороны, которая могла бы технически фиксировать эти «челночные» встречи, запустить формат будет крайне сложно.
И наконец, сверхцентрализация власти. В некоторых Поместных Церквях традиция принятия решений завязана исключительно на Первоиерарха. Далеко не каждый Предстоятель психологически и административно готов делегировать реальное право ведения жестких стратегических переговоров подчиненному, пусть даже и самого высокого ранга.
По нашему мнению, сценарий со спецпредставителями и «челночной дипломатией» — это, пожалуй, единственный реалистичный способ реанимировать общение, если «амманский формат» упрется в тупик. Он позволяет перевести дискуссию из плоскости публичных ультиматумов в плоскость непубличного, но системного торга. Главная задача здесь — найти такую форму делегирования полномочий, которая не нарушала бы каноническую структуру Церкви, но давала бы спецпредставителям реальный мандат для сближения позиций.
ПОСЛНЫ ТЕКСТ:
https://drive.google.com/file/d/1Yh7TZjwZW8Uj3x1guS7oltDNvjLscceh/view?usp=sharing